Ярославский мятеж

На собрании в Главных железнодорожных мастерских агитировал отличавший­ся ораторскими способностями эсер Мамырин. Он призывал рабочих пойти к пер­хуровскому штабу, взять там оружие и заступить на охрану мастерских и продо­вольственных помещений от погромов и расхищений. Поверив агитатору, рабочие избрали и направили за оружием 105 человек (по другим данным, 90). В штабе им вручили винтовки, построили и под командованием офицеров приказали идти на боевые участки. Железнодорожники отказались.

Позднее рабочий Ф. Д. Власов рассказал на следствии историю «призыва» в ряды перхуровцев: «В первый день мятежа я и другие выборные из цеха — всего около 90 человек — пошли к дому Пастухова (там размещался штаб мятежников), что­бы получить оружие для охраны продовольственного барака. Нам выдали винтовки, и мы направились обратно, но нас остановили какие-то военные, которые объя­вили, что они из белой гвардии и что мы должны сражаться на их стороне. Но я и многие, смекнув в чем дело, категорически отказались. Воспользовавшись уходом белых, мы положили у Спасского монастыря оружие и отправились искать приста­нище где-нибудь в городе. Идти за реку Которосль к своим мастерским нечего было и думать — туда белые никого не пропускали».

Другой рабочий С. К. Быков дополнил картину новыми фактами: «В доме Па­стухова нам выдали винтовки и всех построили. Рабочие стали просить хлеба. Нам дали по коробке консервов на двоих и по куску хлеба. Потом мы пошли к полковнику и спросили, когда нас отпустят к своим продовольственным лавкам. Нам ответили, что мы пойдем с ротой офицеров и с бронированными автомобилями в наступление брать кадетский корпус. Мы категорически отказались. Тогда один из офицеров закричал: «Их надо расстрелять!» Но полковник сказал, что от их крови мало пользы, не дадим им пропуска из города. Когда мы рассказали об этом това­рищам, в наших рядах началось колебание, стали бросать винтовки».

Аналогичные показания об отказе выступить на стороне мятежников в ходе следствия дали и другие рабочие железнодорожных мастерских.

Не получили поддержки призывы Мамырина и Дюшена записаться доброволь­цами и на табачной фабрике. Рабочий Андреев писал в воспоминаниях: «В своем выступлении на собрании я призывал рабочих воздержаться от выступления и ос­таваться нейтральными. Рабочие согласились и от записи в добровольцы отказа­лись. Прервав мое выступление, Мамырин, потрясая в воздухе наганом, угрожал расстрелом».

Не пошли с заговорщиками и рабочие других предприятий, об этом свидетель­ствуют документы. Один из лидеров местных меньшевиков Богданов-Хорошев на суде показал: «Настроение большинства рабочих было за то, чтобы не принимать участия в перевороте, а держать нейтралитет».

   Не оправдались надежды перхуровцев и на крестьян. Об этом, в частности, говорят материалы расследования событий в селе Диево-Городище Ярославского уезда.

      На устроенном Мамыриным и белогвардейскими офицерами собрании мужиков призывали пойти в Ярославль на помощь мятежникам. В село завезли пуле­меты, винтовки. Под страхом расстрела, лишения земли и имущества несколько десятков человек направились в город. Но по дороге рассеялись, и на следующий день большинство вернулось в село.

   Лишь девять человек добрались до Твериц, где в филиале белогвардейского штаба им выдали винтовки и под командованием офицера доставили на полуста­нок Коченятино для участия в бою с приближавшимися с севера красноармейскими частями. Как показали крестьяне на следствии, они под разными предлогами укло­нились от боя, а затем вернулись в Тверицы, оставили винтовки у белогвардейско­го штаба и направились обратно в Диево-Городище.

Однако были и противоположные примеры: около 200 железнодорожников за Волгой, поверив перхуровским агитаторам, присоединились к мятежникам. Несколь­ко десятков рабочих урочских железнодорожных мастерских участвовали в пост­ройке броневика и разборке рельсов, чтобы помешать движению красноармейских частей с севера. Об этом показал на следствии дорожный мастер Г.Ф.Музоверов: «8 июля ко мне пришли белогвардейцы и потребовали, чтобы я поехал с ними на 23-ю версту железной дороги. Там мы разобрали рельсы и вернулись обратно. Когда они ушли, я узнал, что ими готовится бронированный поезд с целью направить его навстречу красноармейцам. Тогда я развинтил у стрелки гайку и убежал домой.

В том месте, где было разобрано полотно дороги, провалился один из вагонов. За мной прислали поднимать его, мы сделали эту работу под угрозой расстрела».

   В центре Ярославля события развивались стремительно. В первый же день у перхуровцев оказались списки служащих всех советских учреждений с домашними адресами. Начались облавы, обыски, массовые аресты. Их проводил созданный при штабе Перхурова отряд особого назначения. Приведем показания одного из его бойцов Н. Н. Работнова: «Когда в Ярославле был мятеж, я по протекции полков­ника Некрасова записался в отряд особого назначения, или, как его еще называли, «летучий отряд». В этом подразделении я работал до последнего дня мятежа. По­лучил один раз жалованье 300 рублей. На обыски мне приходилось ездить на Рома­новскую, Любимскую и Власьевскую улицы… Откуда появились пять винтовок в доме просвещения, где я работал помощником заведующего клубом, я не знаю».

Отряд особого назначения занял здание, где располагалась губернская ЧК, ее сотрудников арестовали. По показаниям сотрудника уголовного розыска И. Е. Ко­валева, в уголовной милиции был автомобиль, на котором разъезжали и задержи­вали советских служащих вооруженные винтовками Дылев, Евлампиев, Великанов, Воскресенский и другие. Арестованными были забиты особняк Лопатина, помеще­ния в доме Пастухова, в губернской типографии, в отделениях милиции. Широкий размах необоснованных репрессий признал и сам Перхуров. В изданном им объяв­лении от 12 июля говорилось: «Многие аресты производятся неосмотрительно, без достаточных улик по одним непроверенным подозрениям и часто людьми, на то не уполномоченными». Произвол и насилие творить запрещалось, но с большим за­позданием — первая кровь уже была пролита.

  В первый же день мятежа убили ру­ководителей губисполкома С. М. Нахим­сона и горисполкома Д. С. Закгейма. С ними расправились не рядовые безы­мянные горожане, как утверждают неко­торые историки, а ближайшие сподвиж­ники Перхурова. Одного из них он на­звал сам в своих показаниях: «Поступи­ло донесение, что убиты Нахимсон и Закгейм. Мы видели труп Закгейма, ког­да шли в город. Я назначил дознание. Дознанием установлено, что Закгейм был убит Перлиным (начальником контрразведки в штабе мятежников)».

      В архиве об этом эпизоде сохранились воспоминания ярославцев И. Орлова, Д. Пестова, И. Хрусталева: «По дороге в центр города мы увидели собравшуюся толпу людей и, заинтересовавшись, по­дошли и увидели страшное зрелище: валяется труп с размозженным черепом, лицо обагрено кровью до неузнаваемос­ти. Пробившись вперед, мы узнали, что это труп председателя исполкома».

Документально установлено, что одним из участников убийства Нахимсона был офицер К. К. Никитин. В 1998 году прокуратура Ярославской области рассмотрела материалы его уголовного дела и в реабилитации Никитину отказала за соучастие в убийстве Нахимсона. В сборнике «Шестнадцать дней», изданном в Ярославле в 1924 году, современники свидетельствовали: «Над телом убитого председателя губисполкома Нахимсона долго глумились: труп расстрелянного положили на телегу и возили по Советской площади и прилегающим улицам в целях устрашения».

Но вернемся к началу мятежа. В первые дни шла активная расправа над сторон­никами советской власти и всеми, кто не желал вставать на сторону перхуровцев. Часть этих людей перевели на полузатопленную баржу с дровами, стоявшую на середине Волги. По разным данным на ней было от 109 до 200 человек. Согласно составленному в перхуровском штабе и сохранившемуся в архиве пофамильному списку от 14 июля на барже находилось 82 человека. Однако до этого мятежники снимали с баржи часть людей для допроса. Об этом сообщил на следствии участ­ник мятежа В. И. Благовещенский. Он был в составе команды, которая по приказу белогвардейцев сняла с баржи 27 совслужащих и доставила их в перхуровский штаб. Их дальнейшая судьба не известна.

Сохранилось много воспоминаний о судьбе узников плавучей тюрьмы. Мили­ционер Н. П. Позднеев показал на следствии: «6 июля наш милицейский отряд, сто­явший в Екатерининской гимназии, был обезоружен белогвардейцами и препро­вожден в баржу на Волге». Служащий Дребезгин, доставленный в кабинет к Пер­хурову, писал в воспоминаниях: «За столом сидел Перхуров. Подняв на меня глаза, он спросил фамилию, имя и где служил. После чего сказал рядом стоявшему офи­церу: «Отправить его туда». Нас повели по Семеновскому спуску к Волге на при­стань. Через несколько минут подошел пароход, на котором нас переправили на баржу. Когда я одной ногой стал на борт, меня ударил прикладом в спину стояв­ший сзади офицер, я полетел в трюм. Поднявшись на ноги, увидел своих товари­щей Подьячева, Уварова, Гришмана, Гарновского, Барыкина, Попкова, Петрова и других. Они поведали, что здесь уже около ста человек, из которых было несколь­ко военнопленных немцев-интернационалистов. Не успели мы поделиться впечат­лениями о своих переживаниях, как начался артобстрел арсенала, напротив кото­рого стояла на якоре наша «тюрьма». Снаряды падали в воду около баржи, кото­рую кидало из стороны в сторону. Несколько человек взрывом снаряда разорвало на куски.

Вечером обстрел арсенала прекратился. Мы собрались группами и стали обсуж­дать свое положение. О побеге не могло быть и речи — на набережной было несколько белогвардейских постов с пулеметами, которые наблюдали за нами. Голод давал себя знать. Но в барже кроме березовых дров ничего не было. Некоторые стали отламывать кору и грызть вместо сухарей. Десятого числа к барже подъеха­ла лодка с тремя вооруженными белогвардейцами и одной особой в форме сестры милосердия. Они принесли нам три хлеба фунтов по 12 каждый. Хлеб разломали на куски, которые стали бросать нам на дрова. Двенадцатого числа нам привезли хле­ба около пуда, который мы разделили между собой. Четырнадцатого числа возоб­новился ураганный обстрел, но снаряды ложились у тверицкого берега, не даваявозможности белым подвезти подкрепления к местам, где наступали красные. Если кто-то из арестованных показывался наверху баржи, начинали стрелять из пулеме­та. Наше положение ухудшалось, мы оказались между двух огней. Хлеба нам не стали привозить, от истощения некоторые еле держались на ногах. Каждый чув­ствовал, что от голода придется умирать».

Дребезгин пишет, что двое арестантов решили доплыть до мятежников и ска­зать, чтобы людей переправили на берег и посадили в городскую тюрьму. Однако смельчаки утонули. После этого узники отвязали цепь якоря. Баржа медленно по­шла по течению. Белые открыли огонь из пулемета. Красные с тверицкого берега сделали тоже самое: баржу осыпало пулями точно градом. Раздались крики: «Ра­нило, помогите!» Когда баржа стала приближаться к берегу у Коровников, по ней открыла огонь красноармейская батарея. На крики узников: «Свои, не стреляйте!» — обстрел прекратился. Изможденные люди вышли на берег, радуясь, что удалось спастись. Командир батареи объяснил, что его ввели в заблуждение. Ему якобы сообщили по телефону, что белые посадили в баржу своих людей для высадки, ве­роятно, в тыл красным. Поэтому он и дал по барже два орудийных выстрела.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *