Баржа смерти

В очерке «Баржа смерти» опубликованном в 1957 году в сборнике «Тутаевские большевики в борьбе за власть Советов», рассказывается о событиях июля 1918 года. В ночь с 6 на 7 июля в  Ярославле вспыхнул вооруженный антисоветский мятеж организованный пособниками иностранной интервенции. Герой очерка, наш земляк Александр Сулоев, в тот момент — боец летучего отряда по борьбе с контрреволюцией, оказывается среди 200 узников плавучей тюрьмы….


САШИНО ДЕТСТВО

Во второй части города Тутаева и сейчас еще стоят старые фабричные казармы, ныне принадлежащие льнокомбинату «Тульма».
До революции казармами этими, как и самим предприятием, владели хозяева Романовской льняной мануфактуры—классены и прочие фабриканты.
Беспросветной была жизнь в этих казармах. В каждой каморке ютилось по две, а то и по три семьи, влачивших жалкое, нищенское существование.
Точно так вот, в одной из каморок старых казарм, жила и семья ткачей Андрея Ивановича и Матрены Лазаревны Сулоевых. В 1894 году у них родился сын. Александр. Рождение ребенка радости не принесло: для нового рта нужна еда…
Месяцы, годы проходили, а жизнь не улучшалась, а нужда, как петля, все туже и туже сдавливала горло. Саша подрастал. Он рано начал понимать, как тяжко живется на свете рабочему человеку, как трудно добывается кусок хлеба, о котором каждый день твердила в слезливых своих жалобах и причитаниях мать.
— Как рыба об лед, бьешся, бьешся, а хлеба насущного на столе не прибывает, и Сашка вон, вечно голодный!
—Ой, да не голодный я, мама!—утешал, успокаивал мальчик, как мог, свою мать.
Отец Саши был угрюмым, молчаливым. Он глушил в себе тревожные мысли о судьбе сына, который из-за нужды был лишен детства, глушил, но недостатки все больше давали о себе знать. И вот как-то вечером отец подозвал к себе сына и сказал:
—Ну, Сашка, видать ничего не попишешь… Такая стало-быть судьба рабочего люда, планида, как говорит мать. Кто знает, может быть ты доживешь до другой, счастливой поры, когда хозяи­ном жизни на земле станет рабочий человек, и тогда тебе не при­дется кровных детей своих посылать на работу, детство отнимать у них… В общем, завтра ты пойдешь работать на фабрику, на мокрые ватера…

НАЧАЛО ТРУДОВОЙ БИОГРАФИИ

Сентябрьским дождливым утром 1906 года Саша Сулоев впер­вые пришел на фабрику, где его поставили съемщиком на мок­рые ватера.
В ту пору шел Саше двенадцатый год. Таких, как он, малоле­ток, на фабрике были десятки—дешевая рабочая сила! Им было от 10 до 13—14 лет—возраст, когда очень хочется порезвиться, поиграть, а вместо этого—изнурительный труд на фабрике, где нужно бесконечно смотреть и следить, следить и смотреть, не прозевать, когда навьется съем, остановятся ватера… И как толь­ко остановятся, тут же, бегом, снимать пряжу, а кто отстал— по­лучай подзатыльник, затрещину от гонялы или смотрителя, а то и веревкой или ремнем через плечо опояшут…
Так начиналась трудовая биография потомственного романово-борисоглебского ткача Александра Сулоева.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

В 1912 году, когда Саше было 18 лет, он участвовал в заба­стовке, организованной рабочими Романовской льняной мануфак­туры. Вместе с другими рабочими Саша после забастовки попал в «черные списки», в которые были занесены все активные участ­ники забастовки, все, кого хозяева и полиция приказали изгнать с фабрики. Саша покинул родной город и поехал искать работы. Участие в забастовке для него было боевым крещением.
Кострома, Ярославль, случайные заработки, вечные поиски работы… Все это длилось до 1915 года, когда Александра Сулое­ва призвали в царскую армию.

СЕМНАДЦАТЫЙ ГОД

И вот пришел семнадцатый год. Октябрьская социалистиче­ская революция. Александр прямо с Карпат, с фронта возвра­щается домой. Но, сложа руки, он не мог сидеть ни одного дня. И Александр едет в Ярославль, где поступает в летучий отряд по борьбе с контрреволюцией. Вместе со своими новыми друзья­ми—бойцами летучего отряда, энергично, без устали борется он с контрреволюционными элементами, с саботажниками, спекулянтами, активно помогает укреплению советской власти.

МЯТЕЖ

Была темная июльская ночь, когда Александр, проверив посты, возвращался в штаб летучего отряда. У Знаменских ворот на него набросилась группа вооруженных людей. Они схватили Александ­ра, обезоружили, скрутили руки и повели. Привели они его в то помещение, где находился штаб летучего отряда…
—Но теперь,—рассказывает Александр Андреевич,—здесь был уже другой «штаб»… Как черные вороны, сюда слетались контр­революционные силы—белогвардейцы, кадеты, гимназисты, реали­сты… Здесь же находился и командир нашего летучего отряда, некий Баранов. Он отдавал какие-то распоряжения, командовал… Я протискался к нему.
—Товарищ Баранов,—по привычке обратился я,—да что же это такое происходит?
—Я тебе не товарищ, скотина!.. Я—господин тебе!
Только тогда я понял, что он—предатель.
Баранов что-то шепнул стоявшему рядом с ним белогвардей­скому офицеру и кивком головы показал на нас, на обезоружен­ных бойцов летучего отряда—нас было человек двадцать.
—А ну, сволочи, выходи по одному!—истошно закричал офицер,—живо! Все—во двор!
Александр Андреевич  закрывает глаза, сжимает ладонями виски.
—Как сейчас помню эту наглую белогвардейскую морду, предложившую нам перейти на сторону мятежников, но безре­зультатно. Среди нас не было охотников перейти на сторону мя­тежников. (Теперь мы уже знали, что в Ярославле начался бело­гвардейский мятеж). Нас вывели на Стрелецкую улицу и под уси­ленным конвоем повели по направлению к Спасскому монасты­рю, а оттуда—к Людовской прогимназии, где помещался штаб врагов. Почти у самого этого логова врагов революции, на углу, нам приказали построиться в две шеренги… И снова—и «агита­ция», и угрозы, и шантаж, и провокация, и запугивания. Наконец, к нам пришел, как мы после узнали, сам адъютант белогвардей­ского полковника Перхурова. Он разговаривал коротко:
— Кто желает жить — переходи на нашу сторону!.. Три шага вперед —  шагом арш!..
Долго ждал адъютант исполнения команды, но мы стояли, как вкопанные, даже не шевелились. Разъяренный белогвардеец еще раз повторил свою команду, но — результат был тот же. Тогда он выхватил наган и… в наших рядах дрогнул один и сделал эти предательские три шага… Мы посмотрели на него тяжелым взгля­дом, полным глубокого презрения и, как по команде, с отвращением отвернулись от труса. Как ни бесновались белогвардейцы, как ни бились они, но ни трусов,  ни предателей  среди нас они больше не нашли.
В это время подошел Баранов.
— Зря время тратите! — сказал он своим друзьям-белогвардейцам. — Этих я всех знаю наперечет, из рабочих они… Убрать их надо, убрать поскорее и подальше, убрать или сразу — в расход пустить!
 И нас повели. Куда? Этого мы не знали. На одной из улиц приказали зайти во двор большого дома, а там загнали под навес, где уже томилось несколько товарищей, схваченных мятежника­ми ранее. Этот двор и дом белогвардейцы усиленно охраняли.
 Дробно стуча по булыжнику, во двор въехала телега. На ней мы увидели тело убитого белогвардейцами, дорогого, известного нам всем товарища Нахимсона. Мы подошли к убитому и, сняв головные уборы, полукругом, молча встали возле него, опустив головы.
Белогвардейцы нас снова загнали под навес, а тело Нахимсо­на закрыли рогожей и увезли.
 Это было 6 июля. А ведь совсем недавно, еще вчера, 5 июля, товарищ Нахимсон выступал на проходившем в Ярославле губернском съезде Советов, который избрал его, вместе с другими товарищами, делегатом на Всероссийский съезд Советов…
 Александр Андреевич долго молчит, тяжело вздыхает. Наливает из графина полный стакан воды и пьет небольшими глотками.
 — Там, под навесом, — продолжает он, — нас держали почти до обеда 7 июля. Морили голодом, не давали ни есть, ни пить… Мне почему-то есть не хотелось, на очень жажда мучила…
Вскоре нам приказали построиться в колонну. Мы между собой договорились, что при малейшей возможности будем пытаться  бежать, но конвой был усиленный, и мысль о побеге отпала. Когда нас привели на пристань, начальник конвоя, офицер, сообщил, что- всех нас на пароходе перевезут на баржу, и показал нам ее.

НА БАРЖЕ

Зловещая эта баржа стояла на якоре, почти на середине Волги,  напротив губернаторского дома. Как скот, выгрузили нас на баржу. Пароход тут же отошел… Наши люди, оставшись на барже,
теснились друг к другу, тихо разговаривали, участливо, ласково  глядя друг на друга. Ни паники, ни растерянности не было. На всех лицах я читал страшное спокойствие и презрение к врагам, находившимся там, на берегу. Болтаясь на якоре на середине — Волги, баржа была хорошей мишенью для обстрела, которого мы ждали с минуты на минуту… Это бесконечное, напряженное ожидание было настолько мучительным, что когда через несколько часов на барже разорвался первый снаряд, стреляли белогвар­дейцы с берега, то мне показалось, что некоторые даже вздох­нули с облегчением…
В первый же день, 7 июля, пятеро наших товарищей — узников баржи — были убиты…
9 июля к барже подошел пароход, с которого сошла группа бе­логвардейских офицеров. Они стали угрожать смертью, обвиняя нас в том, что мы бросаем по течению Волги записки красногвар­дейцам с данными о дислокации мятежников в Ярославле, особен­но на набережной. Они так неистовствовали, вошли в такой раж, что стали избивать нас ногами. У товарища Скудри один бело­гвардеец выбил ногой зубы.
Мы пытались протестовать, но тщетно, — они и слушать ни­чего не хотели, а когда мы заявили, чтобы нам дали хлеба, они громко расхохотались, сели на пароход да с тем и отчалили.
На пятый день к барже подошла лодка. В лодке было трое мужчин и две женщины.
—  Эй, вы, на барже! — отвратительным фальцетом прокричал с лодки какой-то плюгавенький, не то гимназист, не то реалист. — Мы вас от голодной смерти спасать прибыли — хлеба вам привез­ли. Сейчас посмотрим — животные вы или люди…
И они начали нам, как собакам, бросать на баржу куски хле­ба — отломят, кинут и любуются, с какой жадностью мы набра­сываемся на эти куски… Похохотали они и отплыли, и хлеб увезли.
Голод валил нас с ног. Больше мы не могли терпеть, и мы решили сделать плот из поленьев, которыми была нагружена баржа, и отправить на берег своих посланников. Так мы и сделали. Но наши товарищи через Волгу не переправились, их расстреляли на воде с берега.
По совету доктора Васильева мы обдирали с березовых по­леньев кору и поедали ее…
Был девятый день нашего заточения… Те, у кого имелись еще силы, сложив рупором руки, кричали с баржи на берег:
—    Давайте хлеба или немедленно расстреливайте нас!..
—    Хлеба или смерти!
Был день десятый, одиннадцатый и двенадцатый…
На тринадцатый день мы перерезали канат, сняли баржу с якоря, и ее понесло течением. Белогвардейцы хватились, когда баржу отнесло уже сравнительно далеко. Поднялась страшная стрельба. Каким градом свинца поливали белогвардейцы баржу!
Изрешеченная, прострелянная, она уже начинала наполняться водой… Вдруг над баржой взметнулся красный флаг, наш, совет­ский стяг! Бережно, свято хранил его кто-то у себя. Как оно под­держало нас, это родное полотнище! У нас, у голодных, умирав­ших, гордо реющее над головами знамя вызвало прилив неиз­вестно откуда взявшихся сил!
Александр Андреевич улыбается, его глаза восторженно сияют, когда он повторяет:
— И действительно, откуда взялись у нас силы?
Сулоев подробно рассказывает, как баржа врезалась за Стрел­кой в мель и стала тонуть.
…Узников баржи спасли бойцы подоспевшего на выручку крас­ногвардейского отряда.
Ни угрозы смерти, ни голод не сломили воли мужественных сынов нашего героического рабочего класса. Таким сыном является и Александр Андреевич Сулоев, член КПСС с 1918 года. Он до­жил до той поры, о которой говорил ему в детстве отец, до счаст­ливой поры, когда хозяином жизни на земле стал рабочий человек.
За 40 лет Советской власти Сулоев прошел славный путь труженика-коммуниста. Сейчас он на пенсии, живет в городе Пуш­кино, под Москвой.
Александр Андреевич шлет свой горячий привет своим землякам-тутаевцам.

Н.ЧУРИЛОВ
( Сборник статей и очерков «Тутаевские большевики в борьбе за власть советов». Тутаев, 1957 год)


Ярославский мятеж

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *